ob1_cannotbe (ob1_cannotbe) wrote,
ob1_cannotbe
ob1_cannotbe

Categories:

Похождения Эриона Хивая в Вердэне, Брокилоне и Редании. День первый.

Как прекрасен Север, как много в нём чудес! В Аэдирне продают пироги с человечиной, а точнее – с дхойнятиной, и сами люди не возражают. В Каэдвене принцесса рубит головы ельфам своими руками, а ельфы сами сбегаются посмотреть на такое диво и встать в очередь. Под Каэдвеном трактирщики так обнаглели, что назло каэдвенцам назвали трактир по-ельфски: «Ши бар Ши», «Ельф и ельфов сын», большую вывеску написали – а до каэдвенцев так и не дошло, что над ними потешаются. В Шаэрраведде статуи обнимаются с девушками, а в Цинтре девушки обнимаются со статуями. В Синих Горах ельфы пишут прекрасные стихи и раскидывают по лесам, чтобы дхойне прочитали и приобщились к прекрасному перед неизбежной смерти от ельфской стрелы. В Вердэне открыты три борделя: ксенофильский, ксенофобский и королевский, тщательно замаскированный под дворец. В Темерии построены купальни, во всём подобные зерриканским: такого блаженства не испытывает даже праведник, павший с оружием в руках и омываемый чистой водой Реки Забвения. Под Брокилонским Лесом есть Земля Мёртвых, на ней стоят дома, перевёрнутые крышей вниз, а в перевёрнутые окна выглядывают предки: если идёшь мимо – надо кричать: «Слава павшим героям!», не то обозлятся и проклянут. В Редании – лучшие ювелиры, аптекари и травники, а для тех, кто их обворует – целых две тюрьмы, и кто не сидел – тот не реданец. Крепость Махакама так неприступна, что дальше первых ворот краснолюды не пропускают никого: чтобы не подсмотрели и не разболтали архитектурные секреты; потому и видели красоту этой крепости только сами краснолюды. На руинах краснолюдского рудника у моря обитает джинн, способный перенести любого прохожего в другой мир – пусть даже против воли этого прохожего; а иногда заносит и четверых, и неделю назад не выпускает. Башня Оксенфурта так высока и так прекрасна в лучах заката, что лучший удел для смертного (дхойне или нелюдя – без разницы) – увидеть Оксенфурт и умереть. Не веришь? Гони серебряк!

А главное – надо всё это повидать, пока не пришла непобедимая армия Нильфгаарда и не пожгла всё, как она обычно и поступает. Не веришь? Гони серебряк!

1.
[История Эриона Хивая.]
Понятно, что при таком раскладе Эрион Хивай, сын старейшины Гиннара Хивая из Махакама, сидеть в шахте или в крепости не желал. Когда наступают последние времена и все вокруг мрут, как люди, жить надо тоже как люди: быстро, весело, одна нога – здесь, а другая – там.
С тех пор, как Эрион Хивай выкупился из семьи и получил свою законную синюю бусину, в родной Махакам он и клока бороды не казал: бродил по миру, торговал всякой некраснолюдской мелочью, играл в кости и держал пари по любому поводу. Родным домом для него стал бордель «Неспящий лес» в Вердэне, куда он один входил без спросу, конторой – кабак «Кудлатый Вепрь» в Нижнем Соддене, а сейфом для серебра – стакан с игральными костями. Всё бы это отец, старейшина Гиннар, Эриону простил, если бы не самое худшее: Эрион знался с актёрами, знал все фарсы наизусть и мечтал сам сыграть на сцене, и если до сих пор не сделал этого – то лишь потому, что пустили бы его на сцену разве что краснолюда играть.
«Помяни моё слово, сын! – говорил Гиннар Хивай. – Если с актёрами знаться не перестанешь, всё своё состояние оставлю Вирту Джианкарди: он, в отличие от тебя, разумен и в этом мире живёт, а не в выдуманном».
Отца Эрион в последний раз видел мельком на улицах Вердена, да и туда Гиннар приезжал не повидаться с сыном, а по делу: намекнуть владельцам всех трёх борделей, включая королевский двор, что макхакамские дамы, пожелавшие расширить дамские права, потребовали для себя права устроить в Махакаме бородатый бордель (остальные права у них, понятно, уже были). Гиннар Хивай открывать бордель в Махакаме запретил, но немедленно отправился в Вердэн: узнать, сколько готовы заплатить ему там владельцы борделей за то, чтобы бородатый бордель так и не появился. Уже почти договорился о круглой сумме, как один из людей, желая польстить старейшине, назвал его «человеком дела». Гиннар рассвирепел так, что на выгоду плюнул, развернулся и ушёл: «Это я-то человек? Сами вы люди, все до единого! Дела с вами иметь – одни убытки!»
При всей нелюбви к отцу, Эрион понимал, что резкость ему именно от родителя и досталась: «ycycycyc aa1gjkgg hvzoginn o2jklhh2». Сам же, бывало, на приветствие «Добрым людям доброго здоровья!» огрызался «Кто люди, а кто и нет!» – но, в отличие от отца, из-за стола не вставал и кости в кошель не убирал, а продолжал медленно и верно очищать карманы дхойне от серебра.
А куда деваться? «Начал жить по-людски – и помрёшь по-людски, быстро и глупо».
Была, впрочем, у Неправильного Хивая и нелюдская мечта: прославиться, как Казимир Приблудный, как Лютик, как Аделина, как Уилфред Нордин или даже как лорд Филавандрель (не в ипостаси головореза, а в ипостаси поэта). Бардов все знают, бардов все любят, бардов все боятся. Слово короля звучит сутки, а слово барда – тысячи лет. Камни зарастают мхом, железо ржавеет, а словам – хоть бы что. Вот только кто будет слушать краснолюда с колёсной лирой? Нет, посмотреть на поющего краснолюда все сбегутся, как на диковинку, а вот слушать… Прав был отец: только опозоришься!
В отличие от отца, который гадал с тёткой и дедом о том, кто из людских принцев написал «Наказ Королям» (каэдвенский чёрный или аэдирнский рыжий?), Эрион Хивай ни минуты не сомневался, что «Наказ» написали эльфы. Знал Эрион и то, что отцу его было неведомо: что находили «Наказ» чаще всего на лесных тропах, да и острые уши из «Наказа» торчали – сразу в двух местах. Но там, где отец его, Гиннар, увидал бы наглый шантаж ельфами королей севера («Или вы нам права и земли вернёте, или мы к нильфам уйдём и вас вместе с ними пожжём!»), Эрион видел только чистую поэзию – и завидовал Филавандрелю, поучавшему высокими словами всех людских королей разом.
Ведь чем высокое слово от простого отличается? Высокое запоминается само, а простое, чтобы оно запомнилось, нужно с рифмами перемешивать, для удобства запоминания. Вот как фарса «Паштет и торт», которую на дворе «Кудлатого Вепря» сейчас играют, пока дождь не начался: «Тебя сто лет я ждать должна? Порыночная я Цена!»


2.
[История Моны Цикавац.]
В «Кудлатом Вепре» и нашла Эриона Хивая Мона Цикавац:
- Зовут меня Мона, а вместо фамилии у меня пять медяков за скромность. А нужно мне в лес Брокилон живой дойти.
- А дриад, милсдарыня, не боитесь?
- Не боюсь. Боюсь, что нильфгаардцы меня по дороге перехватят.
- Странное дело, милсдарыня: нильфы вас, быть может, и не убьют, а дриады убьют точно.
- Нильфы меня задержат, а дело срочное. Доведи меня в Брокилон живой, а обратно мне живой и не нужно.
- Тогда прямо сейчас и пойдём – пока дождь не начался. Дождя латники боятся, им за казённые шлемы отвечать.
- Благодарю за совет!
- И за дождь два гроша надбавить не забудьте, милсдарыня!
Только вышли из «Вепря» - а по лесной дороге войско тянется. Чёрное, длинное. Ни обойти, ни объехать. Издалека видно: всех, кого встречают, с собой берут - вежливо, но твёрдо, чтобы о перемещениях войска не раззвонили.
Вернулись Мона и Эрион в трактир, сели в угол, целое блюдо печива заказали и стали ждать, когда войско мимо пройдёт. Спрятались не столько за грудой печенья, сколько за спинами тех, кто на угощение налетел и последние новости обсуждать стал.
А на дворе от солдатских плащей – черным-черно, как в наказе Филаванреля. Кто-то оказать сопротивление решил, так мечи застучали – двадцать ударов за три секунды, со всех сторон. Мона за виски схватилась, а Эрион – за бороду.
- Куда оно идёт, войско нильфгаардское?
- В Аэдирн, наверное. Венгерберг штурмовать.
- Аэдирн не жалко. Там все мужеложцы и ксенофобы.
- Вчера в Венгерберге, говорят, погром краснолюдский был. Двоих, говорят, вылечили, а третий долго мучался и к утру помер. Так вот тот, который помер, был у них, краснолюдов, старейшиной, главным торговцем под горою.
- А как его звали? – спросил Эрион.
- Хивай, кажется…
- Что с Вами? – спросила Мона. – Это ваш знакомый был?
- Отец.
- Понимаю. Мой отец, Милютин Циковац, тоже умирает. Его прокляли дриады. Я должна им его кровь вернуть, а его кровь – со мне. Поэтому мне нужно в Брокилон как можно быстрее… А прийти в Венгерберг и отомстить Вы ещё успеете…
- Тогда – сразу же, как дождь усилится. Сначала идём и беседуем, а потом бежим, не оборачиваясь. Время на нас тратить не станут, разве что стрелу вслед пошлют, а назад…
- А назад, как я уже говорила, мне и не надо.
*
- Это ваш Брокилон и есть?
- По карте должен быть тут.
- А другой дороги туда нет?
- Ни одной. Мне ли не знать? Я тут всё исходил.
- А как войти в лес?
- Не знаю, милсдарыня. Я вас только до леса доставить подрядился.
- Должна же быть дорога!
Пока они препирались, дождь утих. Ближнее дерево зашевелилось, воду с листвы стряхнуло и лук вытащило.
- Вот они, дриады!
Мона зеркало вытащила, в левую руку взяла, а в правой зажала белый камень в золотой оправе. Поймала первый после дождя луч солнца и в дриаду направила.
- Подойдите. Оружие на землю.
Положил Эрион Хивай топор, а у самого – только одна мысль: «Рукоятка у топора – деревянная… Если эта дриада заметит…»
Дриад тем временем набралось ещё больше.
- Идите, – говорит Мона Цикавац. – Дальше меня с провожатым не пустят. А серебро заберите всё, с надбавкой за дождь и с любыми другими надбавками: мёртвым серебра не надо. Передайте в Новиграде пану Милютину Цикавац, что я попытаюсь снять с него проклятие.
Подошла Мона к лесу, опёрлась руками на дриад и пошла по ветвям – сначала неловко, а потом – всё увереннее. Повернулся Эрион Хивай и пошёл обратно в «Кудлатого вепря», там с какой-то реданской дворянкой в перьях передал в Новиград историю Моны Цикавац.
Оглядывается – снова чёрные плащи. Ведут какую-то девушку, очень похожую на Мону. В цепях, но со всем почтением. Она или не она – не разобрать. Послал ей Эрион с трактирщиком блюдо печива – на случай, если всё-таки она.
Потом, по дороге из Махакама, зашёл Эрион в Новиград: повидать Милутина Цикаваца, выяснить, почему он Милутин, а не Милош, как у мужчин положено, и разузнать о судьбе Моны. Дом нашёл не сразу, вошёл – мыши по углам разбежались; крупные такие мыши, с человечишку размером. Услышал он там, что Мона жива и в Новиград вернулась, а вот отца спасти не успела. Поразился, что со всеми отцами, в этот день погибшими, так. Так уж, видно, мир устроен.


3.
[История фарсы о треске.]
- А вы, краснолюды, работать любите? – спрашивает актриса.
Эрион Хивай вспоминает только что прошедший час ремесла: вот он копает руду в малой шахте; вот он стоит со звонким котлом в большой шахте, охраняя рабочих от мантикоры; вот он в одиночку, на свой страх и риск, перерывает малую шахту заново ради жалкой четвертушки железа, пока мантикора охотится, вот он уговаривает старших пустить остатки отцовского Синего напитка на производство Красного, прока синий не прокис. Хороший ли работник из Эриона Хивая? Неплохой, но…
- А почему когда вы, краснолюды, рассказываете о том, как вы любите работать, по вашим лицам этого не видно? – продолжвет актриса.
- Молчи! – цыкает на неё директор театра. – У господина сочинителя вчера отца убили. С его лица Зелёный Напиток сцеживать можно, а вы его о работе расспрашиваете…
У директора театра на Эриона Хивая свои виды: сегодня, после спектакля «Про каэдвенца с женой и дочкой и трёх жаков, слепого, колченогого и придурковатого», пожаловался директор Неправильному Хиваю, что пьес у них мало.
- А сколько заплатите за пьесу, если найду или сам напишу? - спрашивает Эрион Хивай.
- Помилуйте, какие деньги? Весь мир узнает имя почтенного Эриона Хивая…
- А если мне не надо, чтобы моё имя узнали?
- А сколько Вы заплатите за то, чтобы его не узнали?
Вот и имей дела с актёрами!
- И какой мне тогда смысл писать пьесу?
- Можете её другим именем подписать, и тогда весь мир узнает другое имя…
И вот здесь Неправильный Хивай призадумался.
«Ты сказку расскажи своим знакомым, а если им не веришь – не рискуй. Два низушка в своей реке понтовой поймали чёрно-белую треску. Снесли её в Реданию на рынок и продали в роскошнейший трактир, где пили аэдирнец, каэдвенец, ренданец темериец и верденец: они непрочный праздновали мир. Ты сказку расскажи своим любезным, чтоб от такой трески не помереть… А написал её Филипп Нетрезвый, рекомый также Филом Ван-Дер-Эль!»
- Будет вам, милсдарь, фарса. И имя будет. Красивое, ельфское!
И правда: что может быть проще, чем приписать новую фарсу самому именитому поэту? Если скажут, что похоже, - лучшее признание. Если скажут, что непохоже, - так и позора никакого. А если захотят за такую фарсу повесить в Каэдвене, Аэдирне, Редании, Темерии, Вердэне и Нильфгаарде одновременно, то знаменитый автор и так уже во всех этих странах вне закона!
Призадумался Эрион Хивай, за стол сел – а на столе надпись похабная ножом вырезана: «РЕДАНИЯ НЕ РЕЗИНОВАЯ!» Не рады, стало быть, в Новиграде почтенным мастерам, которым в Махакаме тесно. Не рады, стало быть, Эриону Хиваю, которого отец наследства лишил. Ещё днём, по дороге в долину Понтары, увидел Эрион в числе ополченцев Вирта Джианкарди и в зубы ему дал, а как подрались да разговорились – узнал Эрион от Вирта, что и тому наследство Гиннара не досталось: наложили на него руку старшие Джианкарди, а завещание, которым Гиннар Эриону грозил, якобы не нашли вовсе. Облюдели вконец, до кончиков бороды очеловечились, мошенники! Недружелюбна Редания, но Махакам почище неё получается.
Вспомнил Эрион песню старую, протяжную: «Ночью безлунной плача в печке свернулось пламя, искрами обозначив золото под ногами. Мир без него пресен, мир от него солон, мир от людей тесен, с верхом людьми полон». Правильно в старину пели: «Мир от людей тесен, с верхом людьми полон!» Взял Эрион нож и вырезал поверх надписи: «РЕДАНИЯ - НЕ РЕЗИНОВАЯ: ЛЮДИ В НЕЙ ЛИШНИЕ».
Когда потом вернулся – увидел, что надпись ещё раз продолжили: «… И ВСЕЙ ДОЛИНЕ ПОНТАРЫ В НЕЙ НЕ МЕСТО…»


4.
[История нильфгаардца Каина.]
Красиво играют в бандаирском кабаке музыканты! Трактирщица к ним начала было приставать с расспросами, как да что в мире происходит, – а музыканты в ответ достали флейту, лютню и кастаньеты и начали трактирщице играть, то происходит в мире. Мелодия получилась грустная и трогательная.
- Эй, музыканты! Вас король к себе требует. Срочно. Посольство у него, надо пыль в глаза пустить.
- Ему – или нам?
- Ему надо послам пыль в глаза пустить, а вам, стало быть, играть. А если не прибудете немедленно…
- Поняли. Идём!
Путь не дальний, но от провожатого всё равно не отказываются. Идёт Эрион Хивай с музыкантами, с ними же знак гостя в Новиграде получает, с ними же до королевского дворца доходит – и остаётся под стеной, игру музыкантов послушать. Вокруг него толпа собирается.
- Моим добрым подданным, слушающим музыкантов под дверями, - бадью вина с королевского стола! – распоряжается добрый король Визимир.
Будь на месте Эриона отец его, Гиннар, - тот бы вино перепродал… А Эрион, Неправильный Хивай, отпил немного, угостил соседей – и отнёс бадью в трактир, где от имени короля всем по стакану и налил. «Да здравствует король!»
Страха на воротах в ости играет. На серебро. Богатый город Новиград, сразу видно.
Только сели играть – за воротами шум. Нильфгаардцы. Пятнадцать тяжёлых, со знаменем. К Оксенфурту прошли.
«Все, ко может держать копьё, – к оружию!»
У Эриона копья нет, только краснолюдский топор да борода.
- Я краснолюд, могу пройти до долины Понтары и посмотреть, нет ли там второго отряда. Если нет – первому отряду в спину ударить успеете, а если есть – предупрежу.
- Бегите, и как можно скорее – назад! Наградим, именем короля клянусь.
Бежит Эрион Хивай по ночной дороге. Никогда так не бегал! В «Полосатом Носке» в долине Понтары нильфгаардцев нет, пора обратно бежать. На полпути назад – фигура посреди дороги, длинная, человеческая.
- Ты кто? – спрашивает Эрион Хивай издали, бега не останавливая.
- Нильфгаардец! – кричит лазутчик, пускаясь от Неправильного Хивая наутёк.
- Какой-такой нильфгаардец? – кричит Хивай, ускоряясь ещё больше. – Я боюсь больше твоего, а со страху и топором рубануть могу! – и топор выхватывает. Две минуты бегут наперегонки.
- Спасите! – колотит нильфгаардец в ворота Новиграда. Ворота открываются, Эрион Хивай в них же успевает. За спиной Эриона засов задвигают. Во дворе полукругом «Вольная Компания» с копьями стоит.
- Этот… человек… меня… убить хотел! – указывает на Эриона «нильфгаардец».
- От человека слышу! – огрызается Эрион.
- Взять его…
- И проводить к Его Величеству Визимиру – за разведку наградить! – вовремя вставляет реплику Филиппа Эйльхарт. – Войска в долине Понтары есть?
- Нильфгаардцев там нет. Вот этот – единственный!
*
- Я же тебя чуть не убил! – говорит Эрион Каину. Оба пьют в трактире Новиграда, пропивая королевскую награду, вручённую Эриону за разведку: серебро и массивный королевский перстень с желтым камнем. По перстню видно, что на него ещё неделю пить можно. – Что же ты нильфгаардцем назвался?
- А я и есть нильфгаардец! – отвечает Каин. – Только в Вольную Компанию завербовался, и теперь с нильфгаардцами дерусь. Но я тебя в лесу за лазутчика чёрных принял, потому и решил сказать только половину правды. И вот тебе серебряк, ты у меня его на пари честно выиграл.
- А дай мне лучше не серебряк, а расписку на него: «Я, нильфгаардец Каин из Вольной Кампании, обязуюсь выплатить…» и всё такое.
- Впервые вижу краснолюда, который серебру предпочитает расписку.
- Будь я правильный Хивай – взял бы серебро, но я – Неправильный Хивай, а потому возьму расписку и ещё несколько раз побьюсь об заклад, что знаю приличного нильфгаардца, твоей распиской докажу и ещё несколько серебряных выиграю!


5.
[Самые знаменитые нелюди.]
Имбирный эль в количествах, принятых у Вольной Кампании, сделал своё дело. Эрион Хивай держит за пуговицу закадычного друга, нильфгаардца Каина, и втолковывает ему с пьяной искренностью:
- Вот вы все ксенофобы, так? Не отнекивайтесь! Слышал, как здесь травили похабные байки Нордина о том, из чего ельфы наконечники своих стрел делают и чем по людям стреляют. И правильно! Люди и краснолюды разные, и если бы они сразу друг к другу расположены были – было бы странно. Если с тобой иметь дело можно, то я смирюсь с тем, что ты человек. Не сразу, но смирюсь. И ты смиришься, что я краснолюд. И это правильно. А вот знаешь, чем страшны твои бывшие соотечественники, нильфгаардцы? Они, дескать, ни к кому неприязни не испытывают, такие радушные все, где не чёрная броня – там сплошное радушие. Так они нас, краснолюдов, любят, и ельфов с низушками – так же, что ни описать не возможно, не поверить. Так вот я им и не верю. Если раздражение против чужака естественно и с трудом преодолимо, а они говорят, что его не испытывают и с лёгкостью преодолевают, - то они лукавят. Изображают. А значит – ни в чём им веры нет, и любой договор они нарушат, и любое чувство – изобразят!
- Именно! Потому от них и убёг! – подтверждает столь же искренний от эля Каин!
- «За Короля!» мы уже пили королевское вино. «За дукаты!» пили, когда ты угощал, от имени «Вольной Компании». А теперь выпьем на краснолюдские. Угадайте, за что? За ксенофобию! За нормальную, здоровую ксенофобию, с которой мы справимся сами, без добрых нильфгаардцев! Это я, краснолюд Эрион Хивай, за неё пью. Мне верить можно, я сегодня чуть было хорошего человека не убил. Человека, но хорошего. За то и пью, что не убил: большой праздник, когда внезапно кого-нибудь не убиваешь! Особенно человека… Особенно хорошего…
До городских ворот от трактира Эриона Хивая уже волок Каин. Вес и без того плотного краснолюда, да ещё и с топором и серебром, симпатий ко всему краснолюдскому племени не прибавлял.
От ворот до долины Понтары Эриону Хиваю предстояло идти самому – в Каине эля плескалось не меньше, и предстоявший ему путь до казармы был если и слегка короче, то уж никак не менее извилист.
Что делает пьяный краснолюд, очутившийся на безлюдной ночной дороге? Правильно, чинит дорогу! И трезветь легче, и работа нетрудная, и просто привычка.
- Доброго пути! – окликают Эриона. – Безопасны ли дороги?
- Это как посмотреть, милсдарыня. Если по камням смотреть, то небезопасны: так разбиты, что любая телега опрокинется. Вот, починяю. Благодарствую за помощь, кстати! А если Вы спрашиваете, безопасны ли они в принципе, то да, безопасны: тут пятнадцать нильфов проходило, да ещё об упыре говорили, да «Вольная Компания» за теми и другими гоняется. Безопаснее некуда. Ума не могу приложить: для чего по таким безопасным дорогам меня в провожатые нанимают?
- Пожалуй, и я провожатого найму. Вот пять медных, а остальное в Оксенфурте заплатят. Я Примула Линненвельт, жак Оксенфуртский, из низушков.
- Низушки же по лесам без дорог ходить умеют!
- В такую ночь без дорог будет хуже, чем с дорогами.
- Что же, пойдёмте! А правда ли, что у вас в Оксенфурте под самой высокой башней палата есть, где больных режут, а в этой палате через всю стену огромная надпись: «Къ праотцамъ!»?
*
- Всю жизнь мечтал увидеть Оксенфурт.
- «Увидеть Оксенфурт – и умереть». Мы уже пришли, вот его ворота.
- Эй, жаки, открывайте да раскошеливайтесь! Насколько вы цените Примулу Линденверт… Линненворт… в общем, Примулу вашу, генетика, проводника и балагура, из низушков? Доставил живой и в добром здравии, как договаривались.
Жаки переглядываются. Примулу они, конечно, ценят, но какие деньги у жаков?
- Нет, тут за Примулу настоящую цену не дадут. А стоит Примула всего серебра, которое есть у меня, - говорит Эрион Хивай, возвращая Примуле и её монеты, и свои.
- Почему?
- Дороги действительно небезопасны. Если меня убьют, то пусть хоть серебра моего не получат. Правильный Хивай на моём месте расписку взял бы, но я – неправильный Хивай, я глазам верю.
*
"Кольцо дрянь, людская работа, и камни так себе! – говорит Рудольф Гоог, осматривая перстень Эриона Хивая. – А что людские короли такое носят, вполне верю: все они голодранцы, с королей начиная".
Весь Махакам пьёт, празднуя совершеннолетие Ириана Гоога: тот выкупается у семьи, возвращая ей все средства, потраченные на собственное обучение, и обмывает синюю бусину, полагающуюся совершеннолетнему краснолюду. Эрион пить уже не может.
"Лучше посмотри, какие у нас гости! – говорит Свифер Хивай, двоюродный дед. – Посмотри, кто слева от тебя сидит! Лорд Филавандрель собственной персоной! Не чета людским королям-гододранцам…"
Эрион смотрит во все глаза. Для Эриона Филавандрель – не будущий король эльфов и не нынешний разбойник, не полезное знакомство и не угроза. Для Эриона Филавандрель – самый прославленный в мире бард, автор «Наказа королям», предмет восхищения и единственный достойный соперник в поэтическом искусстве.
И что делать Эриону? Подойти со свитком «Наказа» и автограф попросить? Так тётка Ваклава второго дня свиток с Наказом в очаге сожгла – как только пошли слухи, что со свитками этими чума передаётся. Неудобно получилось, бранно слово! Или – процитировать по памяти любой из советов и потребовать обещанной «королевской милости»? А вдруг по памяти этот совет переврёшь, что тогда? Как-то некрасиво будет. Да и как Филавандрель, будь он хоть трижды государь, дарует единственное, что Эриону нужно, – умение владеть словом так же, как сам эльфийский принц? Короли могут подарить побрякушку, землю, войско – но не дар слова. Настоящий дар не подаришь.
Завернулся Эрион в бороду и спать пошёл. Правильный Хивай на его месте из всех знакомств прошедшего дня пользу извлёк бы, а он?
Впрочем, завтра тоже день будет.
Tags: Ведьмак-2014
Subscribe

  • Эпилог. День четвёртый. Белый Хлад.

    По промёрзшей примерно на локоть земле идёт рехнувшийся Эрион Хивай, раздувает ноздри, принюхивается. Все знают, что он вынюхивает. Вынюхивает он…

  • Универсальное.

    - О чём вам беспокоиться? Вы же лучше! - Да, но нас меньше. - Ну и что? - Те, кого больше, некоторое время пытаются сравниться с теми, кто лучше.…

  • Из жизни.

    - Почему Крестовский Остров до сих пор не застроили? - Там же белки! Кто рискнёт...

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments